vbelenkovich: (Default)
Под воздействием скорбных жизненных обстоятельств (кто уже умер, а кто норовит), а также мрачных прогнозов, которые к счастью не подтвердились, вспомнил и перечитал небольшую повесть, которую читал уже 20 лет тому назад. Кажется, именно с нее Улицкая началась как большой и плодовитый писатель. Хотя и повесть Сонечка, выпрыгнувшая из груды перестроечных журналов за пять лет до того, тоже запомнилась. Здесь же Улицкая нашла свой голос и взгляд. Советскую эмиграцию в Америку кто только не описывал, но Веселые похороны выделяются тем, что могли бы состояться где угодно, в Одессе, например, или в Питере любой поры. Тема общечеловеческая — как помереть по-человечески и всем окружающим дать передохнуть после того, как тебя утащат на кладбище или в печку засунут. Как быть с Богом, которого так и не нашел, да и не искал никогда, а встретиться, может, придется. Как быть с твоим еврейством, если ты в синагогу при жизни ни ногой? Что кому из друзей не забыть простить перед смертью. Хлопотное, в общем-то дело - помирать, особенно, если жизнь прожил богатую.

Улицкой удалось выбрать такой тон, который не раздражает благочестием и не оскорбляет згальным глумом. Множество историй уехавших, которые двадцать лет назад еще были относительно новой темой. Недоумение американцев, которые близко понять не могут, что эти русские делают вокруг постели умирающего. Сейчас уже этот культурный разрыв стал общим местом, но ничего в этой повести не выглядит устаревшим.

Очень грустная и веселая книжка, пока читаешь, нет-нет, да ухмыльнешься, а в конце все равно поплачешь. Хороший писатель Людмила Улицкая, чоужтам.

А вот фильм по этой повести, который вышел десять лет назад, смотреть невозможно. Совсем. Ни Абдулов, ни Ахеджакова не спасают. Большая часть актерского коллектива играет из рук вон плохо, особенно плохо изображают семидесятые. Казалось бы, чего проще снять сцену застолья где все один за другим рассказывают анекдоты, так нет, стыдно за эту и многие другие сцены. Провалился крепкий советский режиссер Владимир Фокин.

В 2006 году, когда фильм снимался, Абулов, играющий в фильме умирающего Алика, видимо еще не знал, что у него рак. Он узнал через восемь месяцев, в сентябре 2007, а еще через три месяца он умер. Поскольку стадия у него была четвертая, то можно предположить, что смерть уже сидела на съемках в углу, никому не видимая. Но и это мрачное совпадение фильму не помогло, как не помогло отвратительно заунывное чтение за кадром стихотворения Бродского, которое пристегнули к названию фильма. Увы!
vbelenkovich: (Default)

Эту книжку я нашел еще давно, по какой-то случайной ссылке и долго не вспоминал о ней, пока, как это обычно бывает, не получил горячую рекомендацию прочесть ее. Впрочем, прошел еще год со времени горячей рекомендации, и вот, наконец, книга прочитана.

С тяжелым сердцем приступаю я к отчету о прочитанном. Тому есть несколько причин.

Во-первых, наблюдения за языком третьего рейха в книжке немецкого филолога Виктора Клемперера дополняются дневниковыми записями еврея Виктора Клемперера, прошедшего всю дорогу истребления евреев в нацистской Германии в 1933-1945 годах и выжившего только потому, что его арийская жена пианистка Ева Клемперер, в девичестве Шлеммер, не отказалась от него и тем самым спасла от уничтожения, поскольку для евреев с арийскими родственниками нацисты все же делали послабления. Однако, это не спасало их от переселения в условное гетто - «еврейские дома». Читать о жизни одного гетто, сидя в другом, непросто, возникают дополнительные параллели.

Во-вторых, если говорить о параллелях, то в одном частном разговоре с видным литературным критиком ГЮ, когда я заметил о том, что какая-то книжка сейчас звучит очень актуально, в ответ услышал: «А какие книжки сейчас НЕ звучат актуально». Тем самым мой собеседник метким профессиональным взглядом замечал особенность восприятия читателей эпохи Мордора, победившего в отдельно взятой, а может быть и не одной стране. Особенность эта в том, что читатель любой книжки не может отделаться от проклятых вопросов типа «что же стало с Родиной и с нами» и невольно начинает вычитывать или вчитывать ответы буквально в/из всего, что читает. Во время чтения мною книжки Клемперера этот механизм, разумеется тоже работал и это создавало дополнительную мрачную нагрузку – кому понравится сходство с нацистской Германией.

В-третьих, в середине книги я довольно неожиданно для себя обнаружил сопоставление двух расистских идеологий для двух избранных народов — идеологии немецкого нацизма и идеологии еврейского сионизма. Показанные Клемперером параллели тоже не особо радуют меня, расово верного жида в седьмом колене.

На протяжении всей этой небольшой книжки Клемперер со скрупулезностью филолога-классика анализирует нацистское расширение немецкого языка времен гитлеризма. Это расширение он называет языком третьего рейха, сокращенно LTI (от латинского названия Lingua Tertii Imperii — Язык Третьей Империи, третьей после Священной Римской Империи и бисмарковской Германии после объединения в 1871 году). В качестве материала для анализа годилось все – от речей лидеров нацизма до бытовых листовок и брошюр, тем более, что евреям было запрещено пользоваться библиотеками, вообще иметь книги, кроме тех, что признавались «еврейскими» (я не знал).

Параллельно он исследует LTI как инструмент агрессии и манипулирования и как тотальную отраву, проникающую в мозг и душу через все уровни языка. Универсальность этой отравы подтверждается тем фактом, что лужицкие немцы, к которым Клемперер с женой попали в самом конце войны после бегства из разбомбленного союзниками Дрездена, оказались устойчивы к вирусу нацизма. Клемперер связывает это с тем фактом, что они сохранили свою приверженность к богослужебным книгам, написанным на их лужицком, западнославянского типа наречии, и в быту между собой по-немецки не говорили.

Скудость, экспрессия, ложь, использование мифологии и старогерманского языка, звериная ненависть к расово неверным народам, вождизм, слепая вера в чудеса, претензии на жизненное пространство — все это Клемперер разглядывает под филологически микроскопом. Следовать за его анализом требует некоторой усидчивости, но усилия вознаграждаются. Из этой книги выходишь с четким пониманием того, что и как можно сделать с ширнармассами, используя этот универсальный инструмент — родной язык.

Прожив всю жизнь в советской и постсоветской империи (с коротким перерывом на бардак 90-х) легко узнаешь все эти приметы языка в своей речи и мыслях. Язык Четвертого Рима, кажется, уверенно движется по пути, описанному в этой книге. Неслучайно при советской власти ее особо не печатали, несмотря на то, что автор после окончания войны остался в восточной Германии и вступил в компартию. О том, что происходит с русским языком после крушения советской империи тоже пишут, Гасан Чингизович Гусейнов в первую очередь, но есть ли шанс остановить сползание российского народа во тьму, никто не знает. Гитлер продержался у власти «всего» двенадцать лет. Кумир миллионов российских граждан собирается как минимум удвоить этот срок. Разница ничтожная sub specie aeternitatis, но для простых смертных это слабое утешение. Для Вечного Жида, как ни странно, тоже, потому что в жизни всякого Вечного Жида наступает тот неприятный период, когда ты начинаешь хоронить всех, кого знал,а потом наступает еще более сложный период, когда нет в живых никого, кто бы знал тебя. И на каком языке тогда разговаривать с этим племенем молодым, незнакомым.

«Здравствуй, племя молодое, незнакомое», как сказал один поэт, «отвратительное, словно насекомое», добавил другой.

vbelenkovich: (Default)
У нас сегодня дебют. Нет, не первое произведение автора, а первое, прочитанное мною. Да и то с оговоркой. Поэта Марию Галину я знаю давно, и читал и слушал на каких-то чтениях, не упомню каких. Стихи ее мне близки и я продолжаю их читать и покупать. О ее книжных обзорах в Новом Мире знал, но не читал.

Проза же как-то прошла мимо меня совсем, и ранняя фантастическая и романы последних лет, которые уже без всяких скидок на жанр, видимо, следует отноитсь к боллитре (термин украден у автора). Просто когда роман появляется в номинации двух главных премий года,  надо уже скаладывать в стопочку чтения. Вот дошел черед.

Прочитал быстро, читал с удовольствием, даже под одеяло залезал для контрасту среди дня, чтобы было страшнее и уютней. Роман этот об условном городе и его обитателях в реальном историческом (нашем советском и постсоветском) времени. Пока читал, много чего вспомнил. Прежде всего самую страшную книгу моего детства "Дом с волшебными окнами", которую написала Эсфирь Эмден. Постоянно всплывал Шемякин, что вполне объяснимо, и Бродский, что трудно объяснимо. Еще постоянно вспоминал фильмы, снятые по сценариям Александра Миндадзе и не только Вадимом Абдрашитовым.

Сам город в романе скорее южный, хотя не в России, но может где-нибудь на границах российской империи, поскольку в него несколько раз бежали от революции из России, потом из него уже от немцев в Россию, одним словом, городок на перекрестке истории и в результате - совершенно призрачный. Да плюс еще центральная история разворачивается в музыкальном театре, о театре, об опере, о театральных художниках, со всей полагающейся по такому случаю мистикой и чертовщиной..

Квест главного героя довольно занимательный, населен большим количеством невероятных персонажей, включая сильфа, и не достигает поставленной в начале цели, но зато герой узнает, что было на самом деле, хотя и в нескольких версиях. Все плывет, ничего не понятно.

Для меня главным удовольствием от чтения было то, что это проза поэта. Дело не в технике лирических или пейзажных описаний, с чем поэту проще, а прозаики некоторые прямо мучаются с этим. Дело в том, что это очень одушевленная проза и не видно никаких трудностей достижения этого. Острый глаз, ясный ум, прекрасная манера письма. Что ж я раньше не читал прозу Марии Галиной? Теперь уж прочту непременно что-то еще. Может вы посоветуете, какой роман читать следующим. У меня редко так бывает, что начинаю с самого позднего из написанных, я же хронологический фрик, мне надо с первого и потом по порядку.

Обзоров не читал или не помню, леплю от себя.
Рекомендуется любителям качественной прозы, гротеска и привидений. 
vbelenkovich: (Default)

Прежде, чем отсмотреть одноименный сериал, решил перечесть роман и с удивлением понял, что на английском-то я его и не читал. Вероятно, в начале девяностых прочитал один из первых переводов, потому что в памяти он засел еще раньше, но этого быть не могло, поскольку при советской власти роман, в котором Вторая Мировая не закончилась победой советского народа в ВОВ, напечатан быть не мог. В переводы, которых нашлось четыре штуки, я тоже собирался подсматривать, но первый же подсмотр закончился печально, о чем я тут уже докладывал. Поэтому больше подсматривал в "Книгу перемен Ицзин" без понимания которой роман понять трудно. "Ицзин" на русский перевел советский ученый востоковед Юлиан Константинович Щуцкий в тридцатых годах и за этот перевод в 1937 году ему была присуждена ученая степень доктора наук. О дальнейшей его судьбе легко догадаться. В том же году арестован как китайский и японский шпион, а через год после защиты расстрелян в том же качестве сорока лет отроду. В краткий период оттепели его перевод был издан в 1960 году ничтожным тиражом, а первое переиздание появилось только в 1993 году, в в период постперестроечного издательского бума, причем только через год после первого издания романа Дика.

Только из текста оригинала мне удалось понять, что изначально для гадания по "Книге перемен" использовались не монеты, как сейчас, а набор из 50 палочек, вырезанных из стеблей тысячелистника (Achillea millefolium),  высушенных и лакированных, разумеется (lacquered, not varnished!). Я даже посмотрел несколько учебных видео на ютубе и теперь мог бы и сам попробовать это сделать, но надо подождать, пока вырастет тысячелистник.

Кроме того, что роман Дика написан в жанре альтернативной истории (АИ), что я знал, оказалось, что он еще очень сильно про японцев, их способ жизни. Поскольку Дик почти всю жизнь прожил в Калифорнии, она наверняка вблизи наблюдал японское и китайское коммьюнити до войны и после войны и его японская философия жизни очевидно интересовала настолько, чтобы сделать это вторым главным лейтмотивом романа. При этом он придумал, что в качестве руководства в жизни японцы будут пользоваться китайской вообще-то "Книгой перемен" в качестве оракула, который редко ошибается. Таким образом категории "Ицзина" у героев романа японской национальности прекрасно сочетаются с собственными мировоззренческими понятиями типа сатори, ваби и все такое. То есть, в альтернативной действительности романа японцы сочетают конфцуцианство и буддизм, только не как религии, а как способ самоорганизации, обретения баланса, слияния с миром. Вот про все это я читал как бы впервые и это было очень интересно, хотя здесь конечно Дику явно не хватало литературного мастерства, что всегда было проблемой этого литературного гения.

Особенно впечатлило меня исследование физической природы зла и его влияние на состояние человека даже если он не становится жертвой (пока что). Без спойлеров этого не рассказать, но эти части очень перекликаются с нынешней нашей жизнью полной зла и ненависти.

Для Дика этот роман был прорывом к известности. 9 нефантастических романов  и 8 фантастических, которые он написал за 10 лет до "ЧВВЗ", не знал никто. В 1962 году роман вышел, а в следующем Дик получил за него премию Хьюго. При этом есть люди, в том числе пара героев романа, которые по-прежнему не считают жанр АИ поджанром НФ. Вообще в романе существенно используется прием "четвертой стены" хотя бы потому, что в романе в альтенатвиной действительности есть писатель, который в жанре АИ пишет историю Второй Мировой в том варианте, который известен нам. Ну, собственно это и есть ЧВВЗ. Поскольку все уже, наверное, посмотрели сериал, я теперь тоже этим займусь, а как отсмотрю еще допишу этот отзыв читателя, дополнив его отзывом зрителя.

Авторитетный журналист и литератор Николай Караев, знаток жанра, прочитав в моем дневничке про один обнаруженный в трех из четырех вариантов перевода ляп с грустью заметил, что по-хорошему Дика надо перепереводить, может быть он и прав, поэтому могу порекомендовать только чтение оригинала, а про переводы пока не скажу, но после просмотра сериала может еще раз их просмотрю снова.

vbelenkovich: (Default)


Роман "Поклонение волхвов" я дочитывал в ночь на воскресенье, в полнолуние. Все воскресенье он во мне еще ворочался, а в следующую ночь я решил облегчить свою участь и поделиться тем, что ворочается.

Читал я его долго. Не так долго, как автор его писал, но долго. Весь процесс чтения уподоблю длинному путешествию на поезде по тематическому парку под приятный перестук колес, разнообразную смену впечатлений за окном и остроумный комментарий образованного попутчика по купе, с которым, бывало, зацепишься языком, да так и не расцепишься до тех пор, как он внезапно не сойдет на маленькой станции незадолго до конечной. А ты сам начинаешь уже подумывать о делах будущих и потихоньку собираться, как вдруг поезд, будто ответив на желание уже поскорее приехать, наберет ход и на огромной скорости вдруг ворвется в туннель с нарастающим воем, визгом, скрежетом, суматошным метанием за окнами туннельных огней. И кажется, что этому туннелю нет ни конца, ни края, и уже невозможно больше переносить эту вакханалию звука и света, абстрактно резюмирующей и безжалостно перемалывающей благостные картины путешествия под тихий перестук колес. Как вдруг, поезд вырывается из туннеля и под спасительное глиссандо звуков и света вкатывается под стеклянные своды вокзала станции назначения. И как после всякого длительного путешествия — по рельсам, по воде ли — тебя еще некоторое время покачивает и вспоминаются обрывки увиденного и услышанного за долгое время пути.

Допрежь всего, соглашусь с доброжелательными критиками этого романа — это, конечно, очень важный текст в корпусе большой литературы последнего времени, написанной на русском языке. Возрождение переводческой работы после издательской лихорадки времен "перестройки" предложило читателям огромный выбор первоклассного чтения на любой вкус и сделало героями дня переводчиков, редакторов и продюсеров книжных проектов и сериалов. На этом фоне крупные события в собственно русской литературе особенно заметны и радостны. Тем более, что роман написан и прибыл к нам с имперской окраины, автором образованным и тонко чувствующим, и заметно выделяется своей монументальностью даже на фоне большого количества толстых романов последнего времени.

В трех его неравных частях (третья часть по объему примерно равна общему объему примерно равных первых двух частей) происходит разная архитектурная и строительная работа. Заметно также, что письмо автора заметно меняется по ходу романа.

Если бросить роман после первой части, останешься с совсем иным впечатлением от него, как если бы бросил после второй или дочитал бы до конца. В первой части автора еще можно принять за историографа и историософа, которого волнуют события российской истории середины XIX века — конец царствования императора Николая Павловича, начало Восточной (Крымской) войны формальным поводом к которой стал дипломатический конфликт с Францией из-за контроля над церковью Рождества Христова в Вифлееме, дело петрашевцев, виновных по большей части в распространении письма Белинского к Гоголю (вот, кто истинные злые гении русской истории!), в том числе и главный герой первой части студент-архитектор Николай Триярский.

Вторая часть —  конец XIX века, который по меткому замечанию (кажется Эренбурга) закончился не в 1900 году, а в 1914. Другие времена — все те же нравы, несмотря на плоды просвещения. Новый слом российской истории, которого империя уже не выдержала и пошла на переплавку в советскую империю. Наследники и потомки героев первой части, в то числе, правнук императора Николая Павловича Романова (Николай I) император Николай Александрович Романов (Николай II) все с тем же мучительным выбором судьбы и долга перед богом, страной и семьей. Плавная стилизованная речь автора в первой части сменяется на ироническое, местами сатирическое  и язвительное, почти "салтыковско-щедринское" описание причудливой жизни обитателей города Ташкента накануне Первой Мировой Войны. Здесь главным героем становится правнук героя первой части — русский священник Кирилл Триярский, бывший художник, а вторым главным — его великородный тезка —опальный великий князь Николай Константинович, объявленный сумасшедшим и высланный в Ташкент.

Тон третьей части снова меняется вместе с временем повествования. Все та же национальная окраина, только уже советской империи периода "кануна застоя" — реальный Ташкент и придуманный закрытый город Дуркент, стоящий на залежах придуманного подземного жемчуга — гелиотида, обладающего самыми фантастическим свойствами. Несмотря на то, что третья часть по жанровым признакам сродни фантастическим романам, написанным уже в постсоветской России, тон автора подчеркнуто нейтрален и отстранен. Идиотизм захолустной жизни говорит сам за себя, особенно в богатом декоре православного жития святых и праведников, которые вместе со всеми выходят на финальную битву добра со злом (это не фигура речи читателя, а реальное содержание финала романа).

Три части, три волхва, три главных героя из одного рода. Несколько менее главных героев, также отягощенных семейной и национальной историей.

Есть книги, написанные так, будто автору неизвестно о существовании литературы до него. Этот роман не таков, автор все читал и все запомнил, но все равно не может не писать. В романе звучит несчетное количество литературных  мотивов, аллюзий, реминисценций, прямых цитат и отсылок. Каждый читатель узнает то, что узнает и возрадуется. Пытливый читатель не раз сверится с Википедией, чтобы уточнить исторические факты и судьбу исторических личностей. Эта пронизанность всей предыдущей литературной и просто историей дает основание называть роман "постмодернистским", но с этим можно согласиться только если считать, что постмодернизм — это хорошо.

Я не прочитал всех рецензий на роман, но из всех текстов, которые всплывали при чтении, особенно третьей части, мне больше всего "сел на ухо" первый том "Мифогенной любви каст" Ануфриева и Пепперштейна. Тем не менее, параллелизм земной и небесной истории в этом романе выписан с изрядным изяществом и фантазией и не кажется вторичным по отношению к предшественникам.

Все три части романа очень насыщенны русским православием, подробностями его служения и быта, а также ересями и специально для романа придуманным сектанством. Я, как читатель неправославный и совсем невоцерковленный, относился к этому пласту повествования с большим вниманием и уважением, тоже не раз обращался к справочникам и открыл для себя много нового, но это мое личное невежество. Приятие и неприятие этого материала очень сильно зависит от ваших отношений с верой, религией и церковью. Мусульмане и иудеи тоже присутствуют, хотя в среднеазиатском ландшафте выглядят по разному.

Еще в романе очень много музыки и ее понимание тоже очень важно для понимания романа. Не только истории музыки, но ее связей с архитектурой, метафизикой и космогонией (гармония сфер - musica mundana).

Очень, очень большой роман, и не только по объему. Его надо и прочитать и прожить. Для этого рекомендуется тщательно спланировать это чтение, потому что оно может серьезно пострадать от текущих забот читателя или наоборот — серьезно им повредить. В привилегированном положении оказываются читатели из числа книжных критиков и обозревателей, временно безработных, но не слишком озабоченных этим, а также постоянно не работающих рантье, в том числе пенсионеров. Время этих категорий читателей более или менее свободно для планирования. Вполне допускается читать роман как трилогию (автор сам его так называет) и делать небольшие перерывы между частями. Этот роман определенно изменит вас, особенно, если доберетесь до конца и благополучно въедете под стеклянные своды вокзала станции назначения, которая называется "Остаток вашей жизни после прочтения романа "Поклонение волхвов"".

Я под большим впечатлением и хочу об этом поговорить, если кому.

vbelenkovich: (Default)
Благая весть, критик Данилкин в моих глазах частично реабилитирован.

В дороге из Москвы прочитал еще два произведения из его старинного списка. Оба вполне годные.

Небольшая повестушка Сергея Синякина "Монах на краю земли" и роман Игоря Сахновского "Человек, который знал все".

Они похожи в том смысле, что оба ни разу никакая не фантастика, а одно единственное фантастическое предположение, которое сделано в каждом, не более фантастично, чем нос майора Ковалева.

Повесть Синякина вообще про Советскую власть, а роман Сахновского про романтический период развития капитализма в России.

Повесть Синякина про героя правдоруба, который не примелет официальной лжи, хотя и очень забавной в этом случае, а роман Сахновского - крепкий авантюрный роман с элементами социальной сатиры. Мне даже почудилось влияние Филипа Дика, несмотря на всю сермяжность, посконность и домотканность сюжета.

Время в дороге пролетело незаметно.
vbelenkovich: (Default)


Любите ли вы Кристофера Мура, как люблю его я? Нет? Не читайте этого отзыва. Разговор будет только для любителей или тех, кто желает ознакомиться.

Это было отложенное обязательное чтение. Мур относится к тем авторам, которых я стремлюсь вычитать "в ноль".

После блистательных трилогий про Бухту Грусти и про вампиров, после тяжелых наездов на Шекспира (Fool и Serpent of Venice), эта книжка была во многом случайной для Мура, по его признанию. Это книжка про французских художников, импрессионистов и постимпрессионистов, жизнью которых Мур совершенно не интересовался, когда просто смотрел на их картины. Потом он прочитал несколько мемуаров и понеслась, он придумал роман о синем цвете, о настоящем синем цвете, об ультрамарине, о ляпис лазури.

Однако, Мур не был бы Муром, если бы каламбуры не начались уже с названия. Sacré Blue следует понимать буквально, как "святая синь", хотя, судя по способу получения этого пигмента в романе ничего святого в этом нет, а напротив сплошная мистика и чертовщина. Тем не менее, Мур и это учел. Не знаю, насколько хорош его французский (все ссылки в послесловии даны на литературу на английском), но даже я с моим рудиментарным французским понимаю. что Sacré Blue! - это французское ругательство, аналогичное английскому Holy Shit! , которое выражает крайнюю степень изумления или восторга и является эвфемизмом к Sacré Dieu, по-русски - "Боже святый!". Через эту антиномию священного предназначения синего цвета и его дьявольского происхождение Мур описывает трагические судьбы художников и выходит далеко за пределы своего обычного зубоскальства. Книжка мне показалась очень проникновенной.

Особенность моего личного восприятия этой книжки лежит в том поколенческом факте, что при советской власти импрессионисты и постимпрессионисты относились к разрешенной зоне западного искусства, во многом благодаря собраниям русских меценатов и коллекционеров, осевшим в столичных и провинциальных музеях. Во время моей молодости импрессионисты были  в активном культурном багаже советского интеллигента и соответствующий альбом был лучшим подарком. С тех пор много воды утекло под мостами Сены, но любовь молодости осталась, тем более, что книжка была выпущена с иллюстрациями и подзабытое уже образы вспоминались прямо в ходе чтения.

Биографии и характеры героев книги выписаны блистательно, с фирменным муровским юмором, гротеском и бурлеском под одной обложкой. Факт от вымысла отличить не так то просто, не случайно Мур потрудился написать послесловие с перечнем важнейших фактов и указанием источников. Горячо рекомендую всем, кто хоть чуть-чуть интересуется живописью.

Несколько слов о переводе. Мои заметки не рекомендуется читать тем, кто никогда в жизни не занимался переводом художественной прозы.

На русском языке книжка вышла в превосходном переводе Макса Немцова. Это главное. Все что я скажу дальше - это частности.

В последнее время стало чуть ли не модно поносить Макса Немцова за его переводы, в том числе не читая или не дочитывая их. Мне эта волна бездумного критиканства крайне неприятна, и я считаю ее крайне вредной, растлевающей читающую публику. Для меня переводы Макса всегда интересны, даже когда я время от времени начинаю бегать по потолку с криками "Нет такого слова в русском зыке"! В этом переводе, который я читал параллельно оригиналу, стратегия переводчика была мне понятна и способ ее реализации я нахожу превосходным. Был даже момент, когда я аплодировал. Приведу его полностью. Главный герой (вымышленный персонаж) Люсьен Лессар и его друг Анри Тулуз-Лотрек беседуют с главной героиней книги, которую зовут Sacré Bleu.

“Who—what, what are you?” said Lucien.

“I am a muse,” said Juliette.

“And you—you? What do you do?”

“I amuse,” she said.”

Понятно, что Мур ради каламбура продаст сережку из ушка любимой бабушки, поэтому он пошел на небольшой семантический подлог. Муза (muse) должна вдохновлять, а не amuse (забавлять, развлекать, изумлять и т.д.). Нет подходящего словарного значения у слова amuse. Затаив дыхание я полез в перевод смотреть, как выкрутится переводчик.

В переводе Макс пошел на исправление этой семантической неточности, пожертвовав словом "муза":

“— Кто… что… что же ты такое? — спросил Люсьен.

— Я душа, — ответила Жюльетт.

— И ты… ты делаешь — что?

— Воодушевляю, — сказала она.”

Тут я кричал: "Браво, няня!".

В советское время в восприятии нами импрессионистов и постимпрессионистов произошел некоторый временный сдвиг, для нас они тогда были чуть ли не современным искусством и мы часто забывали, что весь импрессионизм - это течение последней трети XIX века. Так что, в этом переводе я может быть впервые признаю уместным фирменное пристрастие Макса к архаизмам и диалектизмам. В частности, я вспомнил, что такое "лядвия", узнал, что такое "фантош", "кордиал" и еще несколько реально существующих слов русского языка, которыми редко кто пользуется за пределом специальных текстов.

Чего я, наверное, никогда не приму, так это переводов иноязычных названий. "Красная мельница" на месте "Мулен Руж" еще куда ни шло, "Галетная мельница" вместо "Moulin de la Galette" уже похуже, а вот "Безумства пастушки" на месте "Folies Bergere" - это уже совсем ребус. Тем более, что в искусствоведческой литературе используются оригинальные французские названия в русской транскрипции. Trust me, у меня есть диплом искусствоведа, и я его не в КГБ получал.

Еще одно слово в переводе вызвало у меня протест. Главного негодяя в книжке зовут Colorman (да, именно в такой транскрипции, напоминаю, что книжка написана на американском, а не на английском языке). В переводе он называется Красовщик. Собственно, вариантов тут немного - Красовщик или Красочник. Если бы я переводил (помечтать не вредно), я бы все же выбрал вариант Красочник. Чисто эуфонически. Впрочем, it's probably me.

Во всем остальном перевод мне очень близок.

vbelenkovich: (Default)
А мы вчера с Сонякой вот куда угодили, несмотря на десять уроков в школе.

Спасибо за личное приглашение художнику спектакля Анне Хрусталевой.

Я сам тот еще театрал, хожу в театр примерно раз в пятилетку. Не потому, что мне там неинтересно, а просто однажды заметил, что могу без театра жить, ну и перестал комплексовать из-за того, что редко бываю.

Тут же спектакль необычный. Пьесы в обычном понимании не было, были стихи современных поэтов, много, которые я, славабога, читаю, много, поэтому было интересно посмотреть, как это делают молодые артисты со сцены. И что еще можно делать, когда ты стихи читаешь, кроме того, чтобы заунывно раскачиваться, как еврей на молитве, как я это делаю, когда сам себе читаю вслух (это обязательно, читать стихи "про себя" бессмыслено), или плавно помавая свободной ручкой, когда читаю стихи гостям.

Удивительная вещь обнаружилась. Несмотря на то, что из двадцати указанных в программке поэтов четырнадцать я читаю постоянно, на слух я не смог опознать почти ничего. Я не знаю, кто писал эту пьесу из стихов, кто их монтировал в один поток, вероятно сами режиссеры Александра Николаева и Сергей Сотников, но мне показалось, что каждое из прозвучавших со сцены стихотворений стало другим, больше, чем оно было отдельно на странице, и уже не таким, как часть поэтической книги или цикла самого поэта. Для меня в этом главный результат эксперимента сценической поэзии.

Молодые артисты - мальчики и девочки - рассказывали истории и признавались в разнообразных чувствах не только зрителям, но и друг другу и их реакция на сцене на звучащее слово была очень убедительной. Вот это они и играли - как слушать, когда тебе читают. Зал реагировал очень живо, часто смеялся, но артисты сумели не пережать брутальную часть и не спустились до уровня ржаки. Все было очень в меру.

Визуально спектакль лаконичен, белые кубы, которые постоянно переставлялись по ходу действия, служили универсальными подмостками на сцене. Это было так естественно, что для чтения стихов надо залезть на стул, как в детстве. Очень красивые костюмы, прически и грим у девочек, очень стильные мальчики, все живые и очень обаятельные. Им всем было удобно в своих образах.

Из сценографии мне очень понравилась придумка, когда на авансцену для монолога артисты выходили с фонариком на стойке, который подсвечивал лицо говорящего, это были как-бы световые микрофоны.

Анна вывесила ссылку на рецензию в РБК Стиль на этот спектакль.
Рецензия, действительно, умная, хотя я и не со всем в ней согласен.
Я не думаю, что современную поэзию надо лечить шоколадом. Я вообще не думаю, что ее надо чем-то лечить.
Публику, не читающую стихи, лечить тоже бесполезно, тем более, что тот, кто стихов не читает, вероятно, и в театр ходит не часто.
Я думаю, что этот спектакль не гуманитарная помощь якобы маргинализованной современной поэзии. (Какая маргинальность? Поэты свои стихи в блогах выкладывают, увеличивая свою аудиторию несказанно, по сравнению с тиражами поэтических книг). Я думаю, что это самостоятельное театральное событие, здесь поэзия добавила энергии и топлива театральному действу. Хотя, what do I know.

Очень удачно получилось перед отъездом в крымское уединение захватить кусочек яркого, свежего, талантливого.

Кроме сегодняшнего, еще 8 февраля будет, если кому.
vbelenkovich: (Default)
Мама дорогая, какая же это космическая хуйня! Выбор Данилкина в НФ, мать их всех ети.

Вы понимаете, кто такой Вячеслав Рыбаков? Это такой научный ученый, востоковед- китаевед из СПб филиала Института Востоковедения РАН. Перевел с китайского на русский четыре тома какого-то чрезвычайно важного кодекса эпохи примерно Тан. В 90-х начал публиковать свои художественные сочинения в жанре фантастики и альтернативной истории. "Гравилет "Цесаревич" даже я  прочитал еще давно. Юзефовичи утверждают, что это редкий пример альтернативной истории с бифуркацией на месте ВОСР. Дальше я уже ничего не читал до начала 2000-х, когда обнаружил, что Рыбаков со своим соавтором Алимовым пишут под псевдонимом Хольм ван Зайчик альернативно-исторические детективы с бифуркацией в период татаро-монгольского ига. Я тогда очень любил читать повести о судье Ди и такой наглый наезд на Роберта ван Гулика читать не стал, тем более, что названия произведений были довольно развязные. "Дело незалежных дервишей", my ass. Seriously?

Потом они с этими дервишами угомонились, наконец, и вот в 2007 году Рыбаков выкатывает эту космическую хуйню про звезду Полынь. Почему Данилкин включил это свой выбор в НФ, я не знаю, потому что никакая фантастика в этой космической хуйне не ночевала, а весь космос представлен вполне конкретным Байконуром, который по-прежнему используют, но теперь уже не Роскосмос какой-нить, а загадочная частно-государственная корпорация "Полдень XXI" (нуйопвашуматьжеж, можно стругацкие тени в покое оставить уже, наследники славы хреновы). Корпорация взялась возрождать русский космос в тяжелейших условиях, при сопротивлении своих же чиновниках, которые хочут бабок пилить, в условиях происков всех спецслужб вероятного и невероятного противника, бандитов и просто недоумков журналистов. Беда, прям, приходится всех скупать или спасать or both. Но это бы ладно, шпионский роман еще туды-сюды, хотя шпионы все карикатурно слабые и почти всегда за кадром.

Главная беда в том, что все главные герои, если они не бухают, не ебутся или не убивают друг дружку, постоянно толкают какие-то совершенно мутные речуги о судьбах родных осин и читать это все равно, что читать питерскую перестроечную прессу периода демшизы. При этом они, бляТь, еще про иноверцев до сих пор не выяснили, насколько те срут матушке россии. Самый неприятный тип - это завзятый демократ и либерал, самые героические герои - это, разумеется кгбшники и другие охранники. Если бы не они, пропали бы все другие герои совсем. Слабый Кремль лежит под Вашингтоном, в России орудуют все, кому не лень, воспитывают руссофашистов для достижения своих нихзких целей по украданию секретов.

Можно продолжать еще долго, но можно и резюмировать -- оот така хуйня. Совершенно графоманская писанина.

Если кто читал ван Зайчика, скажите, это такая же пурга или пожиже?
vbelenkovich: (Default)
Я прошу прощения за высокий литературоведческий слог - но как же меня торкнула эта книга.

Я ее купил на прошлой Non/fiction. Подошел к прилавку "Нового издательства" и собрал, все, что увидел. Про Зебальда я ничего не знал и купил только потому, что он был в рекомендательном списке Бори Куприянова, который кто-то опубликовал перед выставкой. Полистал, увидел черно-белые фоточки и решил, что это нон-фикшн и есть, после чего спокойно поставил на полку. В этом году то же "Новое издательство" выпустило вторую книжку Зебальда "Кольца Сатурна" и тоже к выставке, так что ликование критиков и обозревателей я заметил, но тоже не придал большого значения.

Вчера, под воздействием неведомо чего, снял с полки книжку, начал ее читать и прочитал  почти не отрываясь. Это очень необычный текст.

Если вам нужны жанровые определения, то это роман в упаковке мемуара/травелога. Очень спокойное начало от первого лица не предвещает никаких волнений, и даже когда появляется персонаж, имя которого выведено на обложке, тоже нет причин волноваться. Просто рассказ от первого лица становится изложением от первого лица рассказа второго лица - Жака Аустерлица, с которым автор встречается несколько раз на протяжении тридцати лет и во время их встреч тот рассказывает ему историю своей жизни. А история эта, собственно, в том, что герой довольно долго не знает ничего о своем происхождении, даже имени своего не знает. В пятнадцать лет он узнает свое настоящее имя и только много лет спустя, услышав случайную радиопередачу, догадывается, как он оказался в Англии - его пятилетним привезли на поезде вместе с другими детьми из Европы и отдали в семью бездетного валлийского священника. Тут начинается самая трагическая часть повествования героя - поиск своих родителей и повторение путешествия, которое он совершил ребенком. Оказывается, что он из Праги и совсем уж рвет душу на части рассказ о том, что происходило с евреями в Праге и Вене после окупации нацистами. Совсем уже мучителен рассказ про еврейское гетто в Терезине. Тут уже не только у героя книги пробудилась генетическая память, но и у меня. Тут я догадался, что примерно это, наверное, чувствуют афроамериканские негры, когда читают романы Тони Моррисон.

Форма романа тоже довольно необычна. Это сплошной поток текста, который как метроном перемежается словами "сказал Аустерлиц". Иногда, когда рассказ Аустерлица включает рассказ третьего лица, то к этой отбивке добавлется еще одна: "сказал Джеральд, сказал Аустерлиц". Сам рассказ состит из длиннейших фраз, говорят, что самая длинная - на девять страниц. Говорят, также, что роман написан старомодным немецким языком. Мне показалось, что перевод Марии Корнеевой это довольно хорошо передает. Рассказ о больном сознании полон призраков и душевного смятения. Он постоянно перемежается рассуждениями о природе времени и памяти. Времени не существует - приходит к выводу герой, существуют только разные пространства, которые соприкасаются по законам высшей стереометрии, живые и мертывые могут переходить из одного в другое при определенных условиях.

Одним словом - это огромная книга огромного мастера, и если бы Зебальд не погиб в 2001 году, можно было бы ожидать присуждения ему Ноблевской премии.

Мне кажется, что я обязательно буду снова читать эту книгу.
vbelenkovich: (Default)
Продолжаем читательский проект "Все нефантастические романы Филипа Дика".

Я уже докладывал о трех из них: Voices from the Street, Confessions of the Crap Artist и Mary and the Giant. Отзыв о последнем я только что републиковал здесь, обнаружив, что он в свое время (шесть лет уже прошло, ёмаё), не транслировался с ИМХОНЕТа, где я его размещал. Так что, все преамбулы о нефантастических романах великого фантаста повторять не буду, кому не лень, сходите по ссылкам.

Сегодня ночью дочитал четвертый роман из девяти -- Gather yourself together, возможно первый роман, написанный Диком (датировки этого романа и "Голосов с улицы" приблизительные).

При всех литературных несовершенствах этот небольшой роман на 200 страниц все равно был мне интересен. Прежде всего тем, что персонажи романа очевидно списаны с живых, причем известных, людей. Это робинзонада или в терминах американской критики - выживательный роман, каких Дик напишет еще много в фантастических декорациях. Здесь же декорации условно реалистические. 1949 год, китайская революция завершилась победой компартии и большой американский металургический завод эвакуируют из Китая, оставив трех человек для передачи земли со всем, что на ней находится новым хозяевам. Среди этих трех случайно двое оказываются знакомы друг с другом, молодая женщина Барбара и невозможно старый Вернон - под 40, наверное - мужчина, который четыре года назад был первым мужчиной в жизни этой молодой женщины, которой тогда и двадцати не было. Третий - это совсем молодой человек Карл 20 лет отроду, который нанялся на заморский объект, чтобы избежать призыва в армию (Корея?). Биографы пишут, что в фигуре Карла легко угдывается сам автор, с ранней потерей отца, авторитетной фигурой работающей матери, поздней потерей девственности, интересом к философии. Соответственнно, Вернон в романе во многом представляет его многолетнюю ролевую модель Херба Холлиса, его начальника в магазине грампластинок. Барбара похожа на его вторую жену Клео, а Тедди - его первую жену, которую он вытерпел меньше полугода.

Несколько дней три главных героя остаются одни посреди огромного корпоративного владения, за эти несколько коротких дней Барбаре надо разобраться со своим прошлым в лице Вернона и возможным будущим в лице Карла. И то и другое у нее получается довольно неуклюже, но тем не менее, в положенное время, даже раньше, появляются китайцы на грузовиках и велосипедах, вооруженные цитатниками Мао и герои благополучно убывают в неопределннно светлое будущее. Как правильно пишет публикатор романа Дуайт Браун, роман имеет значение скорее как исторический документ, чем как роман. И я того же мнения.
Осталось еще пять нефантастических романов Дика
Если я буду читать по одному хотя бы в полгода, то через два с половиной года миссия будет выполнена.
vbelenkovich: (Default)
Вероятно, мой отзыв на эту книгу может заинтересовать только самых верных поклонников Филипа Дика. Тем не менее, раз уж я это прочитал из хулиганских побуждений, надо написать, что я думаю, из тех же побуждений.
Не секрет, что Филип Дик довольно долго хотел быть просто писателем, а не писателем-фантастом, поэтому упорно писал реалистические романы из американской жизни, которые все, кроме одного, были опубликованы только после его смерти. Удивительно, как долго он это делал – все пятидесятые годы, когда уже пачками публиковались его фантастические рассказы и повести. Всего за это время он написал девять нефантастических романов, которые были опубликованы, и 3 романа, рукописи которых считаются утраченными, хотя известно, что материал из этих неопубликованных романов был использован для более поздних работ.
“Mary and the Giant” ( “Мэри и великан”) – его третий нефантастический роман и первый из тех, что я прочитал. Так случайно получилось. После прочтения я настолько заинтригован этим текстом, что собираюсь прочитать все девять нефантастических романов, после чего можно будет написать обзор. Многие мэйнстримовские писатели за всю жизнь столько не написали, а Филип Дик успел накатать еще 36 фантастических романов и примерно 120 рассказов, за которые его и ценят любители фантастики. Ценят – это мягко сказано. В не таком уж узком кругу поклонников у Филипа Дика статус культового писателя, безумца и провидца.
Сразу скажу, что роман Mary and the Giant при публикации литературно не редактировали. Это видно невооруженным взглядом. Длинноты, мелкие нестыковки сюжета, неровный темп повествования. Уверен, что опытный редактор мог бы значительно улучшить качество этого текста. Однако, для посмертной публикации этого решили не делать, а опубликовать текст как есть. От этого он приобрел статус литературного памятника и курьеза для любителей.
Для меня этот текст оказался демонстрацией могущества культурной матрицы.
Посудите сами, ну что мы знаем об Америке 50-х? Это роман 53 года о 53 годе. Что мы знаем о 53 годе в Америке? (Про СССР в этом году лучше не вспоминать). В Белый Дом только что въехал президент Эйзенхауэр, герой войны, пятизвездный генерал-победитель. В сенате – сенатор Маккарти со всеми вытекающими. Не все знают, что первый победил на выборах во многом благодаря усилиям второго, после чего, в 54-м от него отрекся. Смотри художественный фильм Джорджа Клуни «Good Night, and Good Luck»). 19 июня казнили советских шпионов Джулиуса и Этель Розенбергов (наши через неделю ответили казнью Берии). В этом году впервые церемония награждения премиями Американской Академии (Оскар) была показана по телевидению, а Хью Хефнер выпустил первый номер журнала «Плейбой».
Давайте посмотрим, что было опубликовано в этом году. «Казино Рояль» - первый роман о Д. Бонде. «451 градус по Фаренгейту» Рэя Бредбери. «Поцелуй перед смертью» Айры Левина (в следующем году получил премию за лучший первый роман). Ну, «Джанки» Берроуза. Ну, «Боевой клич» Леона Юриса. Все равно, негусто как-то.
«Над пропастью во ржи» и «Старик и море» уже написаны, а «Лолита» – еще нет.
На этом фоне ранний роман Дика выглядит не совсем беспомощно. Это история двадцатилетней девушки без особых талантов, застывшей в ужасе перед открывшейся ей после окончания школы перспективой жизни в маленьком сонном американском городке в пятидесяти милях от Сан-Франциско. Перспективы, собственно, никакой. Выйти замуж за недалекого парня, который счастлив своей работой на заправке и в толк не может взять, отчего неймется его невесте. Вообще, эта Мэри (Мэри-Анн, на самом деле) – изрядная заноза в заднице для всех, кого она встречает по ходу действия. Она не хочет быть такой, как все, без видимых на то оснований, чем изрядно озадачивает окружающих. Ее поступки постоянно оцениваются как сумасбродство.Ее молодость и привлекательность – единственный капитал, на который она может рассчитывать. Забегая вперед, можно сказать, что «монетизировать» этот капитал так и не удастся. Девушка успокоится браком с приятелем-недотепой, который единственный относился к ней по-человечески все время действия.
История, в принципе, простая, но внутри нее есть две темы, связанные с двумя попытками героини вырваться из привычного круга жизни. Первая тема – это роман с негром-певцом (!?!?!). Вторая – роман со стариком-меломаном. Обе темы для меня оказались очень информирующими.
Иметь негра-любовника в 53 году в Калифорнии оказалось вполне допустимо, хотя даже до официального юридического запрета расовой сегрегации остается еще год, не говоря про фактическую борьбу цветных за гражданские права, которая по сей день не закончилась. Девушка своих отношений ни от кого не скрывала, а ее никто не собирался вываливать в перьях. Вероятно, на глубоком американском юге все было совсем не так, если верить романам Джона Гришема и других певцов юга.
Второй любовник Мэри – 58-летний хозяин магазина грампластинок, который приметил ее в первый же день приезда в этот городок и был очарован настолько, что не смог скрыть своего влечения, когда девушка пришла наниматься к нему в магазин. Филип Дик сам проработал в магазине грампластинок 4 года, непосредственно предшествующих времени написания романа, поэтому бытовые подробности работы в магазине описаны с реалистической точностью, очень трогательной для будущего гения вымысла.
История метаний Мэри между возможностями, которые открывались ей в перспективе отношений с хозяином, и страхами, порожденными сексуальными домогательствами ее отца и усиленные нетерпением престарелого любовника, описаны в лучших традициях русской литературы. Сцена скандала с вызовом полиции свидетельствует о том, что Достоевского к тому времени автор уже прочитал. Как минимум, «Идиота» и/или «Братьев Карамазовых».
Вляд ли, кто-нибудь в здравом уме будет это читать, разве что от большой любви к редкостям и курьезам. Рекомендуется для праздных зевак, интересующихся краями Матрицы.
vbelenkovich: (Default)
Странную книжку я прочитал сегодня ночью (сосвсем спать не мог из-за соплей).

У меня в ойпадике как все устроено - главная читалка это Marvin, вне конкуренции. Когда надо читать параллельно оригинал и перевод, запускаю еще  iBooks, потому что переключиться межу двумя приложениями проще, чем между книжками в одной читалке (это, кстати, нереализованная фича для буйных читателей). Для  pdf-ов, которые еще попадаются, предпочитаю Kybook. А вот читалку Kindle на ойпаде открываю редко, только когда что с Амазона напрямую. Тут ночью шарился, заглянул в Kindle случайно, а у меня там целая стопка книг загружена, о которой я забыл совсем, как раз на случай болезни и загружал. Этот старинный плейлист называется "Выбор Данилкина в НФ", опубликованный давным-давно в Афише, вероятно. Где та Афиша, где тот Данилкин, а книжки - вот они.

Про Дивова я давно слышал и он постоянно в рекомендательных списках, вот и дал ему шанс.

Книжка вышла еще в 2010 году, а написана, видно, еще раньше.

Прочитал без труда, и вот о чем подумал. Как трудно сценировать современную фантастику в современном российском пейзаже. Пейзаж меняется быстрее, чем книжка доходит до читателя. Вот и тут - благостная картинка ветеранов КГБ и бойцов ФСБ, стоящих на страже интересов народародиныпартиипрезидента, как-то совсем стухла, даже со всеми оговорками автора. Ну, и безусловно светлая молодежь наукограда - это тоже архаизм какой-то, в духе рыковских сериалов "Этногенез" (Полина, прости, не смох). Оглянулся вокруг - ни суровых ветеранов, ни светлой молодежи. Все больiе серая слизь (не по Гарросу).

А так рассказка про микророботов вполне складная, можно присуждать премию имени Чубайса
vbelenkovich: (Default)
Дадагая Шаши-до, пишу тебе, чтобы покаяться прилюдно в том, что я, тупая нелюбопытная скотина (тм), так долго не читал твоего обожаемого "Пакуна". Муся моя уже всю подушку с Пакуном облежала, а я все еще таскал его в ойпаде. Но, аллилуйя, наконец-то я засунул туда нос и высунуть уже не мог, потому что зело ржал до мучительных приступов кашля (это не Пакун, это бронхит). О том, что оригинал такой смешной, ты узнала раньше меня лет на триста, а вот я хочу тебе сказать, что твой перевод тоже очень очень смешной. Над ним я отдельно ржал, хотя первоначально собирался по своей мерзкой привычке только переводческих блох вылавливать.

Честно тебе признаюсь, что я не понимал масштабов миллигановского гения. Размышляя над принятыми тобой переводческими решениями, я много чего почитал, включая мемуар Нормы Фарнес, и постепенно осознал глубину своего невежества. Больше всего меня потрясла история его участия в спектакле по роману "Обломов". Это вообще что-то невероятное. Превратить скучную академическую пстановку в комедию дель артэ прямо по ходу спектакля - это печать гения, конечно. Вообще, бесстрашный и бескомпромиссный.

В твоем переводе я увидел еще огромную любовь к этой прекрасной стране, населенной не менее прекрасными остолопами. Да, мы знаем, что ирландцы не завоюют весь мир, поскольку бог уже дал им виски, но кому нужно воевать, когда есть Спайк Маллиган и все, все, все.

В твоем прекрасном переводе я даже смирился с тем, что в принципе не одобряю - смешной перевод говорящих фамилий. Условно говоря, за то, что Rajput неспровоцированно превратился в Раджпоц, я готов смириться с довольно очевидным О'Блей. Что касается блох, то я наковырял кой-чего, при встрече покажу, как минимум две опечатки надо будет исправить - я верю, что переиздание будет.

Обнимаю! Спасибо тебе за мое выздоровление, которое, благодаря Пакуну сильно приблизилось. Целебную силу смеха еще никто не отменял.

А вам, мальчики и девочки, я говорю, не будьте тупыми и нелюбопытными скотинами (тм), как я, бегите в Додо, покупайте (говорят есть еще) или одалживайте (если не достанется) и читайте, будете ржать как кони, обещаю. В сети пиратского текста нет и я надеюсь не будет, потому что Додо-пресс издает на свои и народные деньги для народа и хор'ом царских еще не нажили с этого дела по очевидным причинам.
vbelenkovich: (Default)
А вот я сейчас вам телегу прогоню, дак не обрадуетесь! Самое время сейчас прогнать, пока я на скорбном ложе. Чуть что, можно откосить - чего в бреду не напишешь.

Телега приурочена к переизданию романа нобелевского лаурета, американской писательницы Тони Моррисон "Возлюбленная" в переводе И.А. Тогоевой. Телега у меня будет двучастная. Первая часть - про нобелиата, вторая - про переводчика.

Оригинал

Если полистать рецензии на этот роман в сети, легко заметить уклон в сторону славословия в адрес нобелиата. Ее при жизни возвели на пьедестал.Роман "Возлюбленная", который вышел в 1987 году, был награжден Пулитцеровской премией, не выиграл национальную книжную премию NBR  в том же году и, разумеется, сыграл ключевую роль в присуждении Моррисон Нобелевской премии в  1993. Я этих славословий совсем не разделяю и вот почему.

Когда я узнал о переиздании русского перевода романа, который вышел в серии Библиотека Иностранной литературы", прочитал в одной их аннотаций - издание выходит в отличном переводе Ирины Тогоевой. Тут у меня что-то засвербило и я стал вспоминать, как десять лет назад неасилил эту книжку, котора показалась мне довольно унылой и предсказуемой. Ну, хорошо, а что там с оригиналом - может там все получше, подумал я и решил прочитать оригинал, заглядываю в неполюбившийся мне перевод.

В оригинале книжка оказалась зело посконной и домотканной. Атлантическая работорговля африканцами, вывезенными в Америку в качестве рабов, история,конечно, непостижимая. 60 миллионов уханькали ни за что ни про что, да и то говорят, что реальной цифры никто не знает. Эта позорная страница американской истории послужила фундаментом для построения того, что с 1978 года называют white guilt (вина белых). Борьба потомков африканских рабов за место под солнцем в Америке не закончилась победой Севера в Гражданской Войне и формальной отменой сегрегации уже в ХХ веке. Афроамериканцы, которых до недавнего времени звали черными, цветными, неграми, продолжают выжимать из сбитого с толку американского общества все новые и новые дивиденды от white guilt. Иногда даже случаютcя конфузы, когда белые активисты выдают себя за черных. Мне вся эта боротьба совсем не близка и кажется какой-то то сиюминутной, по сравнению с трехтысячелетней историей рассеяного богоизбранного народа. Меня это просто не трогает, а поскольку эмоциональному шантажу я не поддаюсь, я хорошо вижу оборотную сторону медали White Guilt, она называется  Black Arrogance. Иногда даже  высокомерие афоамериканцев работает на них, например гениальный баскетболист Стефф Карри покорил белую Америку, оставаясь черным на корте именно своим высокомерием. Поскольку в Америку я перезжать не собираюсь - кому нужен! - я могу спокойно не принимать всю эту бодягу близко к сердцу.

Однако в 1987 году и в предшествующие ему годы, когда Моррисон писала свой роман все это было на гребне волны, отсюдо и восторженный прием и все ее наследие. Мне кажется, что роман просто утратил акутальность для зарубежного читателя. Посмотрите на стереотипы американских фильмов и сериалов - начальник может быть любого цвета, если он черный. Вырвавшиеся из гетто в первом или уже не в первом поколении, получившие образование афроамериканцы рано или поздно сталкиваются с собратьями по цвету кожи со дна общества. Это все уже приелось, честно говоря, тем более, что латиносов еще больше, да и white trash заметно подтянулся. Как они собираются убедить белых искупить грех работорговли, я не понимаю. Вот сама Моррисон, получая в 1988 году сказала, что во всей Америке, насколько ей известно нет ни одного мемориала погрибшим африканским рабам, так пусть хоть книжка будет. После этого началось движение по установке мемориальных скамеечек (скамеечек, Клара!) в память об убиенных.

Одним словом, эта Гекуба мне не близка. Что касается литературных достоинств этого романа, то мне кажется, что этот niggar yarn создает неограниченные возможности для наращивания листажа. Нелинейный нарратив только усугбляет эти длинноты. Большая часть текста состоит из длинных монологов главных героев, которые говорят на nigger speak, но и это было мало познавательно, в принципе это такой среднестатистический жаргон, который Моррисон всосала в своей рабочей семье, которая очень трепетно относилась к афромериканскому наследию. Конечно, в романе есть трагический сюжет, основанный на реальном прототипе, борьба и развитие характеров, экзистенциальные вопросы выбора между свободой и смертью, но я остался равнодушен, это было техническое чтение.

Перевод

Сличение перевода с оригиналом принесло гораздо больше веселых минут. Сразу скажу, что тот, кто назвал перевод Ирины Тогоевой отличным, оригинала точно не читал. Кроме большого количества просмотров, опущений, пропущенных реалий, главная моя претензия к этому переводу в том, что в переводе этот роман ни разу не черный. Переводчица отказалась решать целый ряд важнейших стилистических задач, которые встают перед переводчиком, который желает передать пульсацию и нерв оригинала. Весь перевод написан на гладеньком правильном школьном русском языке, включая монологи главных героев. Энергия nigger speak утрачена. Более того, во второй части романа есть такой модернистский кусок, когда три главные героини выяснют мистические основания своей встречи и в этой части их монологи не снабжены знаками препинания. В переводе эти знаки препинания старательно расставлены, хотя и не везде. Но это уже к редактору наверное.

Из большИх просмотров отмечу трагическую сцену орального изнасилования рабов мужчин надсмотрщиками. Переводчица то ли не поняла, что происходит, то ли из чувства стыдливости описала эту сцену так, что вообще невозможно понять, что происходит. Ну, и всякие забавные ляпы, например, runny eggs - это ни разу не яичница-болтунья, и макать в нее хлеб бессмысленно. Или talking sheets - это ни разу не "репортеры грязных газетенок", а ку-клукс-клановцы. Не распознать такую важную реалию в романе про американский юг - это просмотр.

Одним словом, если кому-то этот роман важен, я щетаю - надо перепереводить. И в 2005 году все это было, а теперь-то вообще - по каждому значительному произведению такой справочный материал в открытом доступе, и Cliff Notes разъясняет каждую реалию. Переводи - не хочу.

Ну, и фильм по роману с Опрой Уинфри в главной роли  тоже смотреть не буду.

Прогон телеги окончен.
vbelenkovich: (Default)
... со словарем.

Узнаю много новых слов - макитра, плахта, очипок.
vbelenkovich: (Default)
Значит, такое предложение.

Вот ту степень доктора исторических наук, что собираются отнять у прости господи сами знаете кого, предлагаю торжественно вручить ПВО, по совокупности, так сказать.

У меня все.
vbelenkovich: (Default)
Вот и я прочитал грустный и длинный как зимняя дорога роман "Зимняя дорога". Длинный не в техническом смысле количества букв, а в смысле длинно выматывающий душу, как зимняя дорога. Перед этим роман прочитал мой папа, когда гостил у меня этим летом. Он у меня мужчина весьма начитанный, но для передачи впечатлений от прочитанного лексикон его довольно ограниченный. После первой трети книги он на мой вопрос - как идет, ответил - легко пишет. Это в его устах одна из высших оценок, но он конечно не имел в виду легкость пера, как у Дюма-отца. Потом все больше отмалчивался.

Я так в этот роман заходил совсем не легко и не с перовго раза.

Иногда я думаю, что бы стало с моим земляком Леней Юзефовичем, если бы его послали после Пермского университета служить не в Забайкалье, а в какую-нибудь другую глушь. Вряд ли в этой параллельной ниточке судьбы не случился бы его пожизненный роман с Клио, которая уже много лет водит его пером. Тут выбирать не приходится. Не ты, похоже выбираешь, а тебя. Меня вот Клио обошла за такую версту, что я дожил до почтенного возраста, оставаясь почти полным профаном в истории что мировой, что российской. После какого-то немалого количества исторических романов стандартного советского круга чтения (Ян "Батый"), прочитанных в детстве, потом как отрезало. Так что, для меня историк и писатель Юзефович - это просто счастливый билет, приглашение к путешествию. Ну и потом, как я могу не прочитать все Ленины книжки - мы познакомились, когда он был еще автором одной дебютной повести. Кроме того, мы все же земляки, хотя ни он, ни я не родились в Перми, но зато, насильственнно привезенные в малолетнем возрасте, прожили там по тридцать лет с гаком, так что Казарозу я читал как личное послание, наверное все пермяки ее так воспринимают.

Что ж я так топчусь то, надо же про книжку рассказать, а не про то, как мы с товарищем сэром Мерлином сиживали в парке Горького. Но вот с этим у меня проблемы, как и у папы. Леня - историк, для которого работа с документами так же естественна, как для меня технократа работа с техническими стандартами. Я никак не мог сесть на волну повествования, пока не понял, что я неправильно понимаю его предмет. Это не то, что произошло в Якутии и на Дальнем Востоке в 1923-1924 годах. Это то, что увидели, запомнили, записали, приукрасив участники этих событий, которые тогда еще не знали и не могли понимать, какое место они займут в хрониках. Дневник генерала Пепеляева и анархиста Строда - это главные оптические приборы этого повествования. Для более ясной картинки потребовалось привлечь много других текстов того времени. Только в середине я сообразил, что у историков та же проблема, что и у психологов - предмет изучения им недоступен непосредственно. У психолога - интроспекция да наблюдение за поведением, а у историка - только документы. Документы клишировано называют сухими, но в случае "Зимней дороги" это до последнего предела вместилище страстей, вплоть до опереточных. Критика в якутских газетах местных барышень, которые ждут не дождутся прихода белых, чтобы подыскать себе жениха из офицеров, которые культурней и обходительней пролетариев - это ли не бурлеск. Эпические пейзажи затерянного мира и античные страсти битвы в снегах Якутии у Лени вышли очень хорошо. Они не выламываются из дневниковых и мемуарных записей, подгнаны к ним без швов. И все бы ничего, если бы оба героя сгинули в якутской тайге, пали бы смертью храбрых и были бы воспеты и прокляты. ТАк нет же, оба выжили и обоим пришлось сгинуть в куда более кромешной тьме, чем тьма якутской безлунной и беззвездной ночи. Слава Строда и забвение Пепеляева, тюрьма для обоих и для обоих же чекистская пуля в затылок. Вся последняя треть книги - это неожиданно трагическое и стоическое последействие - меня довела до состояния крайне депрессивного. Вчера я весь вечер слонялся по дому, не зная к чему себя применить. Даже кошку гладить казалось бессмысленным на фоне того, что осталось за обложкой закрытой книги. Леня не только большой писатель, но и еще очень деликатный рассказчик. Персты в язвы вкладывает аккуратно, чтобы читателя гноем не забрызгало, но тем не менее у меня из головы нейдет всего одна фраза, какой автор прокомментировал тот факт, что Пепеляев на себя "наклепал", выражаясь по лагерному. "Неизвестно, что пришлось ему вынести на допросах...". С 21 августа по 9 декабря. он держался, пока не сдался. Сто десять дней. Строд после ареста до расстрела прожил чуть дольше, но ни в чем не сознался.

В общем, ужасно. Если вам дорог ваш душевный покой, не читайте "Зимнюю дорогу". Мучительство сплошное. Боюсь, что пока мы с этой Гекубой честно не разберемся, так и мучаться нам, и заслуженно.

Спасибо, Леня, что так деликатно разбередил душу. Пойду все же кошку поглажу.

Кстати о Батые. Оказалось, что писатель Василий Григорьевич Янчевецкий, написавший безумно популярную трилогию "Нашествие монголов", "в 1918—1919 годах работал в походной типографии Русской армии адмирала Колчака в Сибири, в звании полковника, был редактором и издателем фронтовой ежедневной газеты «Вперед»" (Википедия), однако ж не только выжил при советской власти, но и получил Сталинскую премию и дожил до глубокой (по тем временам) старости. Куда не копни - всюду следы Гражданской Войны.
vbelenkovich: (Default)
Два года назад я уже писал о своем открытии этого автора, которое случилось благодаря знакомству с его переводчиком - Натальей Калошиной.

Не дождавшись трех лет, в течение которых ждут обещанного, прочитал еще один роман Дженнифер Иган - Цитадель, в результате чего сижу в состоянии легкой пришибленности.

Если вы пропустили или забыли мой пост двухлетней давности, не поленитесь сходить по ссылке, там много интересных подробностей из жизни автора, которые я только что сам с удовольствием прочитал. Я не поленился посмотреть, сколько человек прореагировали на мои излияния здесь, в ЖЖ и в FB, куда эти записки транслируются. В ЖЖ - ноль, в FB - два лайка и один коммент милосердной [livejournal.com profile] znaki_lubvi. Ну , тем не менее, не за коврижки в дневничок пишем, надо себе памятку тоже оставить.

В одном из похвальных высказываний об авторе, что публикуют на обложке, Дженнифер Иган сравнивают с Генри Джеймсом. Я с этим сразу же согласился и еще вот что подумал. Романы Иган -- это современная актуальная литература, не тронутая тленом постмодернизма, или отряхнувшая его прах в пользу недопонятых, недоосвоенных, забытых или даже осмеянных форм классического романа на переходе к эпохе модернизма в литературе. Я бы даже назвал это неоклассицизмом-неомодернизмом, в смысле возврата от постмодернистской игры к литературе прямого высказывания, но обогащенной всеми литературными приемами, открытыми модернизмом. Вот, например, в романе "Цитадель" рассказчик время от времени меняется, но не по прихоти автора, а совершенно мотивированно основным сюжетом, просто вместо классической смены временных планов повествования с авторским описанием перехода от одного к другому, нарратив расщепляется на два потока событий, причем герой второго потока оказывается рассказчиком первого, потом оба плана трагически совмещаются в третьем потоке. Всюду любовь и смерть, призраки времен прошедших и недавних, преследующие героев. Довольно рано (роман 2006 года) описана болезненная зависимость главного героя первого нарратива от бессмысленных социальных коммуникаций, от сотового телефона, от потребности все время быть в контакте, пусть и бессмысленным. Это еще не было социальных сетей, в которых теперь увязли все.

Вообще ситуация Замка в романе - это довольно традиционное притчевое моделирование современной робинзонады, отрыв от социума и необходимость заново формировать и утверждать свою идентичность в лабораторной герметической ситуации. Герою первого нарратива это удается, несмотря на все физические и психологичекие мучения, но награду получить он не успевает, герой второго нарратива, сочинивший первый, получает свою награду в виде невозможной любви, но поздно, он тоже в Замке, только в тюремном, героине треьего нарратива удается вырваться хотя бы ненадолго из Замка своей неудавшейся жизни только для того, чтобы убедиться, что первый Замок существует именно таким, каким описал его герой второго нарратива.

Вообще в романе все герои - неудачники, которым приходится все время довольно сильно барахтаться, чтобы хотя бы удержаться на плаву, поэтому успех, любовь и счастье показываются им только краешком и тут же тонут в черной воде круглого пруда на месте старой башни в Замке.

Перевод Натальи Калошиной безупречен. Прозрачен настолько, что сквозь него видна вся глубина оригинала. Как раз тот случай, когда переводчик конгениален автору. Для переводчика-любителя вроде меня в переводе много поучительного в технике литературного ремесла.

Осталось еще два романа Дженифер Иган прочитать и в 2017 году выходит новый.

Очень рекомендую.
vbelenkovich: (Default)
1. Последний вальс.

Как хорошо вы знаете фильмографию Мартина Скорсезе? Я думал, что знаю неплохо, но ошибался.

А как хорошо вы знаете историю рок-музыки? Я думал, что ориентируюсь, но пропустил важную группу.

Она называется The Band. Канадцы. Играли с начала 60-х до середины 70-х. Сначала как бэк-группа для рокабилли певца Ронни Хокинса, которого никто уже не помнит, хотя он все еще жив. А потом съездили в два тура с Бобом Диланом, в 1965 в турне по США, а в следующем году - в мировое турне. Понятно, что все участники тура называли группу "the band".  Так они и решили после окончания мирового турне назваться "The Band". С помощью Дилана записали первый альбом, а потом уже без его помощи - еще девять студийных альбомов. В следующий тур, известный как Tour 1974, они поехали с Диланом уже как в совместный тур Bob Dylan and The Band. Пели смесь кантри, соул, рокабилли, R&B, фолк,

В 1976 году они решили, что больще не хотят концертировать и устроили последний концерт в танцзале "Winterland" в Сан-Франциско, где когда-то впервые выступили вместе. Этот концерт они назвали "The Last Waltz". Мартин Скорсезе к этому времени уже успел снять "Таксиста", его первый, но далеко не последний фильм с Де Ниро, и даже получить "Золотую пальму" в Каннах. Несмотря на свой звездный статус Скорсезе продолжал снимать документалки на интересующие его темы. Вот и этот концерт он снял, выступив в роли интервьюера участников The Band. Забавно, что в кадре они появляются как трезвые, так и пьяные, и обдолбанные по самое не могу. Ну, семидесятые, чегоужтам.

В концерте приняли участие гости - Bob Dylan,Paul Butterfield, Neil Young, Emmylou Harris, Ringo Starr, Ronnie Hawkins, Dr. John, Joni Mitchell, Van Morrison, Muddy Waters, Ronnie Wood, Neil Diamond, Bobby Charles, The Staple Singers, and Eric Clapton. Все это поколение сороковых годов рождения, многие из них до сих пор живы и продолжают работать.

Фильм начинается с титра: "Этот фильм следует воспроизводить громко!". Увидев это, я заржал, выкрутил свои harman/kardon на полную и следующие два часа слушал, подпевал и даже подтанцовывал. Фильм довольно легко одалживается в сетевых фонотеках. Очень душевно, всем кто серьезно относится к рок-наследию строго обязательно.

2. Poul Anderson. Time Patrol.

Копаясь в залежах не прочитанной вовремя классической фантастики наткнулся на предисловие Пола Андерсона к какой-то посторонней книжке и начал вспоминать, какой-такой Андерсон. Вспомнил, что одно время мой безумный кузен Бельмоша мне непрерывно гундел про Time Patrol. Потом, правда, переключился на нержавеющую крысу, но про Time Patrol у меня
отложилось, несмотря на давность лет. Решил перечитать и перечитал. Точнее говоря, перечитал начало цикла, написанное еще в пятидесятых и прочитал все, что он написал позже (последняя повесть цикла аж в 1995 году). Если кто не читал и еще не догадался - весь цикл про путешествия во времени, но не просто для развлечения, а для контроля за ходом истории, чтобы никуда не сворачивала из-за собственных завихрений или по причине вмешательства злоумышленников, которых что-нибудь не устраивало в  реализованном варианте истории.

Несмотря на всю наивность научно-фантастической оболочки цикла, чтение оказалось очень познавательным и даже потребовало обращения к первоисточникам. Разумеется, людям, получившим классическое филологическое или историческое образование все это скушно и неинтересно, а для меня так в самый раз. Не раз и не два заглядывал я в Тацита, к которому Андерсон явно питал слабость. Настолько, что придумал объяснение тому, почему не сохранились книги "Истории" Тацита после пятой. Там как раз произошла бифуркация и их пришлось изъять стражникам времени. Чтобы во всем этом разобраться, пришлось впервые прочитать  "О происхождении германцев и местоположении Германии" того же Корнелия нашего Тацита. ОДним словом, для кого как, а для меня это детское чтение было очень стимулирующим и позволило заноов переуложить в голове карту и эпохи древнего мира.

Читал на английском, но в переводы подглядывал. Переводили его много кто, так что качество было разное, в том числе не обошлось и без царя Цируса Великого, спасибо,  что не Цитруса.

В целом очень освежает читательскую матрицу, я не жалею потраченного времени. Большую часть текстов прочитал во время утренних купаний.

Возвращаясь к первоисточнику, вспомнил, как мой безумный кузен вместе с моим племянником водили меня по Музею Израиля и в разделе древних цивилизаций довольно уверенно трындели о разных перепетиях истории древнего мира. Я уже на пятой минуте почувствовал себя чужим на этом празднике жизни. После прочтения цикла Time Patrol я бы пожалуй смог бы теперь хотя бы вопросы какие-то задать. Напоследок заглянул в глубокие залежи, где хранится многотомный Кембриджский курс древней истории, мысленно погладил тисненные золотом корешки, вздохнул как Васисуалий Лоханкин - успею еще! - и вернулся к списку актуального чтения.

April 2017

S M T W T F S
       1
2345678
91011121314 15
1617181920 2122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 01:27 pm
Powered by Dreamwidth Studios